Статьи

Имя из глубин столетий (ономастика, топонимика Подмосковья)

Ономастика (от греч. «искусство давать имена») – раздел языкознания, изучающий собственные имена. Ономастика связана с историей, этнографией, генеалогией, геральдикой, текстологией, литературоведением, географией, астрономией. Ономастика также расширяет связи с геологией, мелиорацией, демографией, страноведением.

Топонимика (от греческого topos onyma – имя, название) – раздел ономастики, исследующий географические названия (топонимы), их функционирование, значение и происхождение. По характеру объектов выделяются ойконимы (дом, жилище). Примеры: города Троицк, Подольск, Пушкино, Тёплый Стан, Тушино. Гидронимы (от греческого – вода) обозначают водные объекты. Примеры из Подмосковья: Москва-река, Клязьма, Десна, Истра.

Оронимы (от слова «гора») называют особенности рельефа. Воробьёвы горы, например. Космонимия ведает названиями внеземных объектов. Если говорить о космонимах, то они часто употребляются при характеристике исследований, которые ведутся в наукограде ПодмосковьяКоролёве. Этот город назван в честь конструктора космических кораблей. В Подмосковье живут и работают многие космонавты.

…Молчат гробницы, мумии и кости.
Лишь Слову жизнь дана…
Из древней тьмы, на мировом погосте,
Звучат лишь Письмена.
И нет у нас иного достоянья!..
Умейте же беречь,
Хоть в меру сил, в дни злобы и страданья,
Наш дар бесценный – Речь…

Это стихотворение замечательного русского поэта Ивана Алексеевича Бунина. Заметим кстати, что его жизненный путь тесно связан с Подмосковьем, с берегами Оки, Москвы-реки, которым он посвятил вдохновенные лирические строки.

Устное поэтическое слово донесло до нас, до наших дней имена селений, наших отчичей и дедичей, наших пращуров… Из глубин Истории пришли к нам крылатые, овеянные тайной тысячелетий наименования… Здесь и Зарайск, и Коломна, и Серпухов, и Подольск, и Кашира, и Волоколамск, и Егорьевск, и сама Москва

И современники, и тени
В тиши беседуют со мной.
Сильнее стало ощущенье
Шагов Истории самой…
– скажет современный автор «Дня России» Ярослав Смеляков. «Шаги Истории самой» – в названиях Оки и Волги, Десны и Истры, Пахры и Мещёры, Клина, Талдома, Можайска, Лопасни, Шереметьева, Орехова-Зуева… Вместо некоторых из них, обозначая движение цивилизации, прогресса, появились Королёв и Жуковский, Чехов и Пушкино, Электросталь и Ногинск… Воистину – «Шаги Истории самой»…

«Выражается сильно российский народ! И если наградит кого словцом, то пойдёт оно ему в род и потомство, утащит он его с собою и на службу, и в отставку. И в Петербург, и на край света. И как уж потом ни хитри и ни облагораживай своё прозвище, хоть и заставь пишущих людишек выводить его за наёмную плату от древнекняжеского рода, ничто не поможет: каркнет само за себя прозвище во всё своё воронье горло и скажет ясно, откуда вылетела птица. Произнесённое метко, всё равно, что писанное, не вырубается топором. А уж куды бывает метко всё то, что вышло из глубины Руси, где нет ни немецких, ни чухонских, ни всяких иных племён, а всё сам – самородок, живой и бойкий русский ум, что не лезет за словом в карман, не высиживает его, как наседка цыплят, а влепляет сразу, как пашпорт на вечную носку, и нечего прибавлять уже потом, какой у тебя нос или губы, – одной чертой обрисован ты с ног до головы!» – эти слова Николая Васильевича Гоголя можно подтвердить примерами имён, исторических названий, географических топонимов, гидронимов нашего Подмосковья.

Вот, например, наше знаменитое Тушино… Библиографические источники свидетельствуют, что когда Лжедмитрий подошёл к Москве и остановился в Тушино, к нему переехали Марина Мнишек и её отец – князь Мнишек. А вот что мы читаем на странице 493-й «Географического энциклопедического словаря» (1989 год): «Тушино, бывшее село в Московской области…

Известно с XIV века как село Коробово, в конце XIV века – владение боярина Василия Ивановича Квашни по прозвищу «Туша» (отсюда название… Туша-Квашня… Тушино). Теперь оно знаменито не авантюрой Лжедмитрия, не похождениями упитанного боярина Квашни по прозвищу Туша, а легендарным аэродромом, где в 1930-1950-е годы проводились воздушные парады в День авиации… Известный учёный А. Х. Востоков в статье «Задача любителям этимологии» (1812) говорил: «Но есть другие, достовернейшие, может быть, памятники, которые сохранены купно изустным преданиям и свидетельствам историков, а именно названия земель, городов и естественных урочищ, т. е. рек, озёр и пр. Примечания достойно, сколь вообще долговечны таковые наложенные местами названия: они нередко многими тысячами лет переживают существование того народа, от коего первоначально изречены были. Например: сколь многие земли и города удержали ещё и поныне с небольшими токмо отменами – имена, данные им за две и за три тысячи лет египтянами, финикиянами и греками; между тем как они переменили уже двадцать раз и вид свой, и место и служили попеременно жительством двадцати разным племенам!»

Особенно древними являются названия естественных объектов: «Но названия рек, озёр и других естественных урочищ должны быть во всякой стране гораздо древнее названий городов и областей, потому что около них селятся первобытные каждой земли жители, кочевьями или расселенными деревушками, задолго до построения городов и до соединения в большие общества. Так и в России».

Как появлялись, как возникали имена, названия? Москва-река, «сообщившая» своё название столице Русского царства. Из глубокой древности пришли названия Коломны, Серпухова, Зарайска, Егорьевска, Волоколамска, Можайска, Балашихи, Бронниц, Воскресенска. Древние «посады» сохранили свои почтенные имена в названиях Павловского Посада, Сергиева Посада. Глубокие исторические корни у Луховиц, Сходни, Химок, Лобни, Ликина-Дулёва, Одинцова, Видного, Серебряных Прудов, Талдома, Шатуры, Ступина. Починки под Можайском, Шатурой, Шаховской, Ступином, Раменским, Ногинском, Егорьевском, Подольском.

Академик Я. К. Грот заметил: «Нет сомнения, что учение географии приобрело бы несравненно более смысла и интереса, если бы встречающиеся в ней названия мест и урочищ были более, нежели до сих пор делалось, освещаемы филологией, то есть по мере возможности объясняемы и переводимы. Топографическое имя никогда не бывает случайным и лишённым всяческого значения. В нём по большей части выражается или какой-нибудь признак самого урочища, или характерная черта местности, или намёк на происхождение предмета, или, наконец, какое-нибудь обстоятельство, более или менее любопытное для ума и воображения» («Заметка о названиях мест», 1876; «Заметка о топографических названиях вообще», 1867). «Земли родной минувшая судьба…» В названиях – поступь минувших столетий… Достопамятности… Священные древности… Населённых пунктов в Подмосковье с названием Городище несколько: под Волоколамском, Воскресенском, Клином, Луховицами, Рузой, Ступином, Чеховым, Шаховским. В глубину истории уносят воображение краезнатца топонимы: Слобода, Сторожка, Пустоша, Пустошь… Выселки… Острог, Острожки… Становище, Становищи…

«Да ведают потомки православных земли родной минувшую судьбу…»

Алтари и очаги… Историческое эхо… Пушкино есть под Раменским, Ногинском, Можайском. О «бесценном друге» поэта напоминает Пущино.

Примечательны и показательны гидронимы Подмосковья. «Водные» названия сёл, деревень: Озерки, Озёры, Озёрское, Озерецкое, Озерицы, Озеро Белое, Многочисленные Пруды. Заболотье – это название семи селений (под Домодедовым, Егорьевском, Клином, Можайском, Подольском, Раменским, Сергиевом-Посадом). Под Серпуховом и Раменским приютились Родники. Есть три Речки (под Волоколамском, Коломной, Лотошиным), две Речицы (под Раменским, Озёрским).

Гул истории, поступь поколений, извечное единение Человека и Природы – в древних топонимах: Туголесский Бор, Сосновый Бор, Ясенево, Ясенки, Тополиный, Сосенки, Рябинки, Орешково, Ольховка, Ольшаны, Вязищи, Яблонево.

Излюбленные названия Подмосковья в честь могучего дерева: знаменитые Дубна, Дубосеково; в Подмосковье есть Дубакино, Дубасово, Дубачино, Дубенки, Дубечино, Дубинино, Дубининское; есть пять населённых пунктов с названием Дубки; далее – Дубнево, Дубовка, Дубранивка, Дубровино, Дубровицы, затем – семь наименований Дубровка, далее – пять наименований Дуброво, затем – Дубровское, Дубцы. Не обойдена в наименованиях вниманием берёза: Березенки, Березино, Берёзки, Березнецово, пять Березняков, Берёзовый Мостик. Ельня под Можайском, Ельня под Ногинском, Ельники, Ельник, Елькино, Ёлкино – тоже «лесного» происхождения. Липки, Липино, Липитино, Липовка, Липуниха – увековечили медоносное дерево. С чего начинается Родина?.. Не с этих ли, с детства заветно-дорогих названий? Большое Орехово, Малая Дубрава, Малая Дубровка, Ольховец, Ольховик, Ольховка, Ольхово, Ольшаны, Подберезники, Подвязново, Поддубки, Поддубье, Подлесная, Подлипки, Подмалинки, Ягодино, Ягодня, Вишенки.. «Пернатые» топонимы: Снегири, Щеглятьево, Чижово, Сычи, Сычёво, Сычики, Соколово, Сокольники, Соколья Грива, Орлы, Орлово, семь Дятловых.

«Медоносные» топонимы: Пчёлка, Пчеловодное, Бортнево, Бортники, Бортницы, Бортниково.

«Топонимика – это язык Земли, а Земля есть книга, где история человеческая записывается в географической номенклатуре», – замечательная мысль Н. Н. Надеждина (кстати, уроженца Подмосковья), полагавшего: «Первой страницей истории должна быть географическая ландкарта: должна, не только как вспомогательное средство, чтобы знать, где что случилось, но как богатый архив самих документов, источников» («Опыт исторической географии русского мира». «Библиотека для чтения», т. 22, ч. 2, 1837).

Мужские имена дали имена подмосковным селениям: Агафоново, Адамово, Аксёново, Александровка, Алексеевка, Андреевка, Антиповка, Антоновка, Артёмки, Афанасовка, Борисовка, Василёво, Владимирка, Власово, Гаврилово, Глебово, Григорьевское, Денисово, Костино и мн. др.

Женские имена запечатлены в названиях подмосковных селений: Авдотьино, Аксиньино, Аннино, Аринино, Лукерьино, Маврино, Ольгино, несколько Екатериновок и мн. др. «…Как много в этом звуке…» Подмосковные топонимы, напоминающие о величайших именах и событиях: Суворово, Минино, Голицыно, Батюшково, Булгаково, Бурцево, Бутурлино, Вельяминово, Давыдово, Дашково, Семёновская, Жуковский, Менделеево, Жуково, Королёв, Леоново, Лихачёво, Нестерово, Петровское, Шолохово, Чаплыгино, Уварово.

Краеведам Подмосковья хорошим подспорьем послужит «Меткое московское слово. Быт и речь старой Москвы» Евгения Платоновича Иванова (1884-1967). Это уникальное издание, своеобразное исследование-хрестоматия о языке, фразеологии, «крылатых словах», присказках, выкриках, прибаутках, «острословицах» представителей самых различных профессий – цирюльников, парикмахеров, извозчиков, портных, сапожников, трактирных половых, банщиков, ресторанных официантов, «ловцов пернатых», гробовщиков.

Евгения Платоновича поистине знали «вся Москва» и «всё Подмосковье»; он «приятельствовал» с артистами театра, эстрады, цирка, кафешантана; «по-свойски» относились к нему знаменитые литераторы, журналисты, художники, музыканты.

Назовём хотя бы некоторые из имён: Леонид Андреев и Максим Горький, Грин, Гиляровский, Дуров, Куприн, Маяковский, Южин-Сумбатов.

Е. П. Иванов осваивает очерково-научные жанры, исследуя быт и бытие разных социальных слоёв Москвы и Подмосковья («Исторические этюды русской жизни», «Пляски на Руси в хороводе, на балу и в балете», «Русский лубок», «Русский народный орнамент», «Черты быта и нравов XVIII столетия»). Краеведы почерпнут немало удивительного и нового в его очерково-научных эссе, посвящённых разысканиям в сфере историографии, палеографии, этнографии, археологии, нумизматики, музееведения, антикварии. Ему было присуще «реальное понимание русской старины».

«Обстановка жизни, условия существования, трудовые процессы, наконец индивидуальное мировоззрение, творят те речевые формы, которые мозаично разбросаны по всей массовой разговорной словесности, – пишет в предисловии «От автора» Е. П. Иванов. – Каждой среде, каждой профессии, каждой местности были свойственны в дореволюционной России выражения, образные характеристики и острые слова. Но никто так не усовершенствовал свой язык, никто не ввёл в него столько новых, самобытно сотворённых определений, как рабочий и крестьянин. Их словарь – один из самых многогранных и ярких по своей меткости и красочности. В этом убедило меня многолетнее последовательное собирание типового острословного словесного материала среди разнообразных специальностей и классов». Знаток быта и бытия жителей Москвы и Подмосковья констатирует: «Я проследил фразеологию рабочих города, кустарей провинции, разнотипных торговцев рынка, нищих, мелких служащих, чиновников, правонарушителей, бродячих скоморохов, уличных комедиантов и т. п.» («Моё собрание оказалось пёстрым, но это лишь небольшая частица того, что должна сохранить в своих архивах история быта. Да и само собирание образных форм речи представляло значительную трудность…»).

Краеведам ценны ссылки в «Метком московском слове»: «Записано в 1912 г. в Москве от ночного легкового извозчика, крестьянина Московской губернии Сергея Афанасьевича Ковалёва», «записано в 1916 г. в подмосковной деревне Новая Лужа ст. Химки от неизвестной»; «записано в Москве, Балахне… в период 1905-1915 гг.»). Или, например, документально-этнографическая констатация в эссе «Портные»: «Главные поселения мастеров портновского производства, связанных с Москвой, были в Можайском уезде Московской губернии (где около девяноста пяти процентов всего населения, целыми семьями, занимались этой работой)… …в Белоомуте… Бронницком уезде… Серпуховском уезде…»

Московская Атлантида: домосковная эра Подмосковья



…Гляжу вперёд, остановив коня,
И древний человек во мне тоскует…
Иван Бунин

Человек, проходя по земле, оставляет невидимый и неосязаемый, но отчётливый след пребывания. И только память по своей немощи может стереть этот след, но, конечно, с трудом. Город, не связанный ни с каким воспоминанием, даже литературным, мёртв для меня. И, очевидно, для многих из нас… Константин Паустовский «Золотая роза»

…Откуда есть пошла земля Русская? Откуда есть пошла Московия? «Путешествие в Московию» – так называлась старинная книга, где европейский автор поведал о том, как он открывал для себя таинственные земли на северо-востоке. Во глубине веков… Александр Сергеевич Пушкин, с воодушевлением встретивший появление первых карамзинских восьми томов «Истории государства Российского», заметил: «Древняя Россия, казалось, найдена Карамзиным, как Америка – Коломбом».

Кстати сказать, первые из двенадцати томов «Истории государства Российского» Николай Михайлович Карамзин создавал в подмосковной усадьбе Остафьево. В 1911 году, к столетию выхода великого исторического труда, в Остафьеве, прямо под окнами кабинета выдающегося историографа, поставили своеобразный памятник, запечатлевший (говоря словами Пушкина) «подвиг честного человека»: на постаменте стоят восемь томов-фолиантов, лежит рукопись начатого здесь девятого тома карамзинской истории. …С одной стороны – родное крылечко, околица, околоток, окрестности, с другой стороны – убегающие вдаль, в незнаемое, в бесконечность горизонты и небосвод над головой – тучевой, грозовой, пронзаемый молниями, или же солнечный, лунный, звёздный.

Могилы, ветряки, дороги и курганы –
Всё смерклось, отошло и скрылося из глаз.
За дальней их чертой погас закат румяный,
Но точно ждёт чего вечерний тихий час.
И вот идёт она, Степная Ночь, с востока…
За нею синий мрак над нивами встаёт…
На меркнущий закат, грустна и одинока,
Она задумчиво среди хлебов идёт…


– бунинская философско-психологическая «ретроспектива»:
И медлит на межах, и слушает молчанье…
Глядит вослед зари, где в призрачной дали
Ещё мерещатся колосьев очертанья
И слабо брезжит свет над сумраком земли.
И полон взор её, загадочно-унылый
Великой кротости и думы вековой
О том, что ведают лишь тёмные могилы,
Степь молчаливая да звезд узор живой».

Древние карты… Вроде бы знакомые очертания… И вместе с тем на них отсутствуют не только знакомые города, но даже целые страны… Незнакомое слово ойкумена… Обитаемая суша… Русское летописание… «Летописание каждой области в той или иной степени стремится стать летописанием общерусским, возможно шире охватить историю Русской земли в целом», – отметил Д. С. Лихачёв («Русские летописи и их культурно-историческое значение»). Краеведам важно ещё одно методологическое наблюдение Д. С. Лихачёва: «Самый факт… обмена летописными известиями с другими областями отчётливо показывает, насколько сложным было летописание, требовавшее для своего осуществления сложного литературного общения».

Краеведам Подмосковья есть резон обратиться к трудам Дмитрия Ивановича Иловайского (1832-1920), крупнейшего знатока «достопамятностей в Российской истории», автора многотомной «Истории России». Д. И. Иловайский ставит перед собой задачи: во-первых, привести в известность и дать единство фактам, до сих пор разрозненным и отрывочным; во-вторых, указать на самые важные эпохи, которые переживало древнерусское государство; и в-третьих, по возможности проникнуть в его внутренний быт, постичь «духовную жизнь народа»; историк понимает, что «отчётливое изображение» быта соотечественников в древности невозможно до тех пор, пока не собраны, не обобщены, не проанализированы, не изданы «местные» предания, песни, поверья, «остатки прежних обычаев». В своей научно-исторической прозе Иловайский нередко поэтичен, образен, даже метафоричен: «Стук топора и смешанные человеческие голоса с тех пор постоянно нарушают спокойствие дремучих лесов на северо-востоке России. Несколько десятков домиков с земляным валом вокруг показываются над рекою в тени зелёных рощ, и путник, плывущий в лодке, замечает в окрестностях движение, а иногда различает остроконечную кровлю с крестом, и слышит звон била, призывающего на молитву, в местах, где незадолго перед тем каркали вороны, белки прыгали по деревьям, торопливо пробегали лисицы и другие зверьки; да изредка хрустели ветви под тяжёлою лапой медведя…»

Москва и Подмосковье в художественных жанрах

Как отразились Москва и Подмосковье в художественных, художественно-документальных и энциклопедических жанрах?

"Многие задают мне вопрос: почему я задался старой Москвой и так увлёкся ею? На это трудно ответить. Может быть, потому, что я люблю всё родное, народное, а старая Москва – народное творчество в жизни прошлого. Может быть, повлияло и то, что, очутившись в Москве в 1787 году после деревенской жизни в селе Быстрице – месте моей учительской деятельности, был поражён видом Москвы, конечно, главным образом Кремлём…" А. М. Васнецов

В нас заповедь великая жива,
И вера в нас досель не извелася,
На коих древле создалась Москва
И чрез неё Россия создалася…
Аполлон Майков

Ономастика… Топонимика… В «Русских народных присловьях» («Русский народ. Его обычаи, обряды, предания, суеверия и поэзия») читаем: «Москвичи. В Москве недороду хлеба не бывает. – Живёт в Москве, не в малой тоске. – Два брата с Арбата, а оба горбаты. – С Москвы с посада с овощного ряда.
– Рака со звоном встречали.
– Московский час – подожди.
– С москалём дружи, а камень за пазухой держи.
– Москаль невелик человек, да опасен.
– Правда Московская.
- Москаля верти (обманывай).
– В Москве толсто звонят, да тонко едят.
– Москва стоит на болоте, хлеб в ней не молотят, а больше деревенского едят.
– Вишь, как намоскалился, що из пид живого пьяты режут.
– Видно город велик, коли семь воевод».

М. Забылин комментирует происхождение некоторых «присловий»: «Многие из этих сказаний принадлежат историческим эпохам; так, по словам г. Сахарова, «Правда Московская» появилась от псковичей, когда москвичи взяли Псков, когда они на Москве били челом в своей покорности. «Видно велик город семь воевод» – указывает прямо на семибоярщину. Другие же выдуманы малороссами, Так, напр. «Московский час – подожди» – указывает на медленность прежнего старинного судопроизводства. Во многих случаях, может быть, указывалось на солдат, которых наши хохлы тоже называли «москалями».

Процветай же славой вечной,
Город храмов и палат!
Град старинный, град сердечный,
Коренной России град!..
Фёдор Глинка

Владимир Иванович Даль в своём «Толковом словаре живого великорусского языка» приводит пословицы о Москве и москвичах: «Москва всем городам мать; Кто в Москве не бывал, красоты не видал; Матушка Москва белокаменная, златоглавая, хлебосольная, православная, словоохотливая; Первые города от Москвы два девяносто вёрст (Владимир, Тверь, Тула, Калуга, Рязань); Москва не клином сошлась, околицы нет;
В Москве всё найдёшь, кроме птичьего молока;
Славится Москва невестами, колоколами да калачами;
Москва людна и хлебна.
Москва – царство, деревня – рай.
Пословицы, зафиксированные в далевском «Толковом словаре», отразили сложные и противоречивые отношения двух столиц:
Питер – кормило, Москва – корм;
Питер – голова, Москва – сердце;
Москва создана веками, Питер миллионами;
Питер женится, а Москва замуж идёт;
Славна Москва калачами, а Петербург – усачами».

В «Толковом словаре» В. И. Даль поместил также словесно-образное «гнездо»: «МОСКАЛЬ. Москвич, русский; солдат, военнослужащий. От москаля хоть полы отрежь, да уйди! Кто идёт? Чорт! Ладно, абы не москаль. С москалём дружись, а камень за пазухой держи (а за кол держись). Мутит, как москаль на селе, т. е. солдат. Не за то бьют москаля, что крадёт, а чтобы концы хоронил. Знает москаль дорогу, а спрашивает!» Автор «Толкового словаря» напоминает о значении ряда речений и фразеологизмов: Московка – мера, мерка, маленка, пудовка, четверик; Московский сарафан – особого покроя; Московский ветер – северного направления.

О, светлый Кремль! Твои горят соборы
Как свечи яркие над раками святых,
И радостно почиют русских взоры
На золоте крестов, на башнях вековых
Алексей Хомяков

Вошедшие в «Толковый словарь» пословицы дают обширную, многогранную, многостороннюю картину Москвы и Подмосковья: «В Москве всё найдёшь, кроме родного отца да матери; Хлеба-соли покушать, красного звону (матушки Москвы) послушать; В Москву идти – голову нести; Ой, Москва! – она бьёт с носка; Бей в доску, поминай Москву!; Живёт на Москве – в немалой тоске; Москва по нашим (по чужим) бедам не плачет; Москву не расквелишь (не разжалобишь); Москва слезам не верит; Москва – кому мать, кому мачеха; Московская грязь не марается…» «На каждом шагу Москва – это первопрестольная столица России, сердце её, так сказать, – представляет собой замечательного, поучительного, священного, что, в силу весьма естественных движений души русской, хочется знать: откуда всё это? Как произошло? Как зародилось? Как возникло?.. Возникло всё это вместе с самой Москвой постепенно, последовательно, не вдруг, а веками. Много надо было времени, чтобы Москва стала средоточием, куда начали стекаться соки внутренней народной жизни, стала зерном, из которого развилась сила и крепость Русского государства. Москва крепла постепенно, но зато прочно, твердо, самостоятельно, будучи при этом как бы искупительной жертвой России через нашествия, погромы, смуты, пожары и всякого рода другие народные бедствия. Всё это Москва перенесла в силу своей непоколебимой твёрдости духа, в силу безграничной веры и стала как бы второй Россией, сплотив воедино всё, что дорого русскому сердцу, что свято для всякого православного русского гражданина» (предисловие к энциклопедии «Москва», 1980). Д. И. Фонвизин восхищался: «Какое множество в Москве прекрасных лиц!»; «Я знаю, что Москва свои имеет нравы, Где сердце веселят различные забавы…», – фонвизинская художественно-бытийная трактовка. «Нигде сердце русского не бьётся так сильно, так радостно, как в Москве», – признавался Виссарион Белинский. «…Я изучал Москву с лишком тридцать лет и могу сказать решительно, что она не город, не столица, а целый мир – разумеется, русский…», – замечает М. Н. Загоскин («Москва и москвичи»). Москва, её ближние и дальние окрестности впечатляюще предстают со страниц «Очерков Москвы» П. А. Вяземского. Грибоедовское психолого-метафорическое наблюдение:
От головы до пяток
На всех московских есть особый отпечаток.

Какими думами украшен
Сей холм давнишних стен и башен,
Бойниц, соборов и палат?
Здесь наших бед и нашей славы
Храните повесть… Эти главы
Святым сиянием горят!..
Н. М. Языков

И ещё одна строфа из сочинений того же автора:
Отобедав сытой пищей,
Град Москва, водою нищий,
Знойной жаждою томим;
Боги сжалились над ним:
Над долиной, где Мытищи,
Смеркла неба синева;
Вдруг удар громовой тучи
Грянул в дол, – и ключ кипучий
Покатился… Пей, Москва!.. (1830).

У Афанасия Фета – своё видение, свой подход, своя стилистика, свой арсенал изобразительно-выразительных средств:
Вон там по заре растянулся
Причудливо хор облаков:
Всё будто бы кровли, да стены,
Да ряд золотых облаков.
То будто бы белый мой город,
Мой город знакомый, родной,
Высоко на розовом небе
Над тёмной, уснувшей землёй…

Ф. И. Тютчев, часто бывавший в Муранове (здесь ныне музей его имени), говорил о столице: «Москва – архилитературный город, где очень серьёзно относятся ко всем тем произведениям, которые пишутся и читаются». Ю. Жадовская: Старине святой невольно
Поклоняется душа…
Ах, Москва, родная, больно
Ты мила и хороша!..

Чеховское признание: «Я – навсегда москвич… Без Москвы не могу себя представить…» В. Хлебников делится оригинальным психолого-метафорическим наблюдением:
В тебе, любимый город,
Старушки что-то есть:
Присела на свой короб
И думает поесть.

Валерий Брюсов отмечает преемственность поколений:
Град, что строил Долгорукий
Посреди глухих лесов,
Вознесли любовно внуки
Выше прочих городов…

«Лучше всего, что я видел в этом мире, всё-таки Москва», – есенинское признание. Вл. Маяковский плакатно-пафосен:
Москва для нас не державный аркан, ведущий земли за нами,
Москва не как русскому дорога,
А как огневое знамя!

Николай Глазков находит свой, историко-географический, «поворот» традиционной темы:
Москва – река моей столицы,
Не широка, не глубока.
В пространстве медленно струится,
Струится бурно сквозь века…
Москва. Что значит это слово?
По-фински: мутная вода,
Но слава города родного
Не помутнеет никогда!

Лирический герой, выражая искреннюю любовь к «малой родине», не избегает вместе с тем горькой иронии, мотивированной «экологической» акцентировкой, природозащитным пафосом:
А внизу протекает не та уже,
Ибо стала богаче, новей,
Во граниты одетая Яуза…
Жаль, что рыба не водится в ней…

Ещё один жанрово-стилевой «поворот» столичной темы: В ста верстах от столицы всех надежд,
от гостиниц «Украина», «Бухарест»,
от кафе молодёжных, от дружков надёжных,
от посольских лимузинов, от ужасно серьёзных министерств,
от ужасно несерьёзных, но ужасно милых стерв,
от закрытых просмотров,
от «вечёркинских» кроссвордов,
от вытья «Судью на мыло!»;
от конгрессов ради мира,
от гастролей «Айс-ревю»
тихо-тихо, как в раю.
Евгений Евтушенко

Философско-пафосное раздумье Юлии Друниной:
Пройдут года, пройдут века,
Развеется зола,
И будут заново сиять
Златые купола.

Уроженец подмосковного Можайска Александр Жаров пафосно-ироничен:
Пожалуйте! Не будьте, гости, редки,
К нам приезжайте, – окажите честь!..
Теперь, согласно планам семилетки,
У нас в Можайске тоже море есть!

Тема Москвы и Подмосковья затронута и поэтически осмыслена Николаем Рубцовым:
Бессмертное величие Кремля
Невыразимо смертными словами!
В твоей судьбе о, русская земля!
В твоей глуши с лесами и холмами,
Где смутной грустью веет старина,
Где было всё: смиренье и гордыня,
Навек слышна, навек озарена,
Утверждена московская твердыня!
Мрачнее тучи грозный Иоанн
Под ледяными взглядами боярства
Здесь исцелял невзгоды государства,
Скрывая боль своих душевных ран.
И смутно мне далёкий слышен звон:
То скорбный он, то гневный и державный!
Бежал отсюда сам Наполеон,
Покрылся снегом путь его бесславный.

Рубцовский вдохновенный лирический эпос о Кремле, Москве, Московии, всей земле Русской:
Да! Он земной! От пушек и ножа
Здесь кровь лилась… Он грозной был твердыней.
Пред ним склонялись мысли и душа,
Как перед славной воинской святыней.
Но как – взгляните – чуден этот вид!
Остановитесь тихо в день воскресный
Ну не мираж ли сказочно-небесный
Возник пред вами, реет и горит?
И я молюсь – о, русская земля!
Не на твои забытые иконы,
Молюсь на лик священного Кремля
И на его таинственные звоны»…

Подмосковные дороги железные



Мчится, мчится железный конёк!
По железу железо гремит.
Пар клубится, несётся дымок:
Мчится, мчится железный конёк,
Подхватил, посадил да и мчит…
Яков Полонский

Видели ли вы,
Как бежит по степи,
В туманах озёрных кроясь,
Железной ноздрёй храпя,
На лапах чугунных поезд?
А за ним
По большой траве,
Как на празднике отчаянных гонок,
Тонкие ноги закидывая к голове,
Скачет красногривый жеребёнок?
Милый, милый смешной дуралей,
Ну куда он, куда он гонится?
Неужель он не знает, что живых коней
Победила стальная конница?..
Сергей Есенин

Рязанско-коломенские, серпуховские, ожерельевские, тульско-московские, калужско-московские, ярославско-московские просторы грезили переменами. «Доможилы» ночами вещали то ли к добру, то ли к худу. Конские табуны ещё паслись в ночном, не ведая о неминуемой своей погибели…

Железные кони шли на смену коням-работягам… Поступь прогресса… «Ведь стёрла же с лица земли цивилизация русскую бойкую, «необгонимую» тройку, в которой Гоголь видел всю Россию, всю её будущность, – тройку, воспетую многими поэтами, олицетворяющими в себе и русскую душу («то разгулье удалое, то сердечная тоска»), и русскую природу; всё, начиная с этой природы, зимы, вьюги, сугробов, продолжая бубенчиками, колокольчиками и кончая ямщиком с его «буйными криками», – всё здесь чисто русское, самобытное, поэтическое… Каким бы буйным смехом ответил этот удалец-ямщик лет двадцать тому назад, если бы ему сказали, что будет время, когда исчезнут эти чудные кони в наборной сбруе, эти бубенчики с малиновым звоном, исчезнет этот ямщик со всем его репертуаром криков, уханий, песен и удальств, и что вместо всего этого будет ходить по земле какой-то коробок вроде стряпущей печки и без лошадей, и будет из него валить дым и свист…» – «А коробок пришёл, ходит, обогнал необгонимую…», – с грустью иронизирует Глеб Успенский в публицистико-документальном эссе «Крестьянин и крестьянский труд».

Железные кони и коняги-работяги… Николай Лесков размышлял о смене эпох: «… всякой вещи есть своё время под солнцем, – протяжные троечки отошли, а железные дороги их лучше, но опыт и знание всё-таки своей цены стоят да и покоя не дают…»

Лев Толстой писал Тургеневу (из Женевы в апреле 1857 года): «Ради Бога, уезжайте куда-нибудь и вы, но только не по железной дороге. Железная дорога к путешествию то же, что бордель к любви. Так же удобно, но также нечеловечески машинально и убийственно однообразно…»

Впечатляющие зарисовки Подмосковья эпохи строительства железных дорог принадлежат Сергею Атаве (С. Н. Терпигореву), автору популярных в конце XIX века художественно-документальных циклов «Потревоженные тени», «Оскудение». Александр Левитов создал очерково-документальные картины, отразившие глубинные процессы в земледельческой России: «Близко то время, когда окончательно вымрут те люди, которые имели случаи видеть буйное движение шоссейных дорог, или так называемых каменных дорог, тогда, когда железные дороги не заглушали ещё своим звонким криком их неутомимой жизни, – размышляет автобиографический повествователь «шоссейного очерка» «Не к руке». – Да! Разливаются теперь эти бесконечные, сверкавшие в хорошую погоду ослепительною белизной, белокаменные дороги, точно так же, как совсем уже развалились здоровенные двухэтажные домищи, которые, называясь постоялыми дворами и белыми харчевнями, составляли некогда честь и славу шоссе».

Каменные дороги – дороги железные… Контраст невероятный, трудно осмысливаемый. Это же – разные миры, разные психологии, разные судьбы. Много судеб человеческих изменил, переиначил, искорёжил переход от каменки к железке. Хлебосольная Коломна, заросшее полынью и лопухами Ожерелье, пыльная Чёрная Грязь, крикливые Мытищи, туманный, с сиренями и мальвами Богородск – с любопытством взирали на продвижение рельсового пути.

Художественно-документальные зарисовки того же Левитова позволяют нам зримо «реконструировать» былое, понять, в «какую неведомую даль ушла эта, столь оплакиваемая, матушка-старинка по бесконечному шоссе». Левитовский очерковый повествователь привлекает внимание читателя к судьбе «тружеников шоссе, заменяемых ныне локомотивами». Многих обеспечивала работой дорога шоссейная. Кто ковал подковы, кто проявлял мастерство изготовления дорогих уздечек, украшенных серебром с чернетью, таковых же шлей, чересседельников, сафьяновых хомутов, сияющих всеми цветами радуги дуг. Высоко ценилось умение «обходиться с конём». То, что пришло с «железкой», несёт в себе угрозу, опасность («…раздалось оглушительное, сопровождаемое свистом грохотание какой-то силы, которая, тяжело отдуваясь дымом и искрами, испугала своим появлением… ввиду чего-то страшного, что, визжа и ослепительно сверкая, умчалось куда-то, ужаснувши окрестности своим мощным дыханием»).

Многое «упразднила» железная дорога. Нет уже троек Герасима Охватюхина, езжавших из Подмосковья в самый Киев али «даже в Аршаву». Да и у других кучеров дело приходило в упадок («прочугунются небось»). Сам Герасим почти смирился со своей участью: «Вон чугунка под носом, – попроворней, пожалуй, моих коней-то, потому она огнём действует».

«Молнийный гул железной дороги» удивляет степняков – «своим разбойничьим свистом, удалою песней и, наконец, своей постоянной насмешкой над человеческими бедами, которые вечно плелись и вечно будут тихо и смирно плесться по узким тропочкам, сторонясь бешеных поездов, паром ли, лошадьми ли бесследно стирающих людские печали и радости с равнодушного к тем и другим лица земного…»

Уже в XX столетии Сергей Есенин запечатлеет черты уходящего:

Эх вы, сани! А кони, кони!
Видно, чёрт их на землю принёс.
В залихватском степном разгоне
Колокольчик хохочет до слёз.

В «Сорокоусте» Есенин поведает о трагических изломах на грани старого и нового мира:

Трубит, трубит погибельный рог!
Как же быть, как же быть теперь нам
На измызганных ляжках дорог?

Автобиографический герой Сергея Есенина вопрошает, глядя из окошка вагонного:

Видели ли вы,
Как бежит по степи,
В туманах озёрных кроясь,
Железной ноздрёй храпя,
На лапах чугунных поезд?
А за ним
По большой траве,
Как на празднике отчаянных гонок,
Тонкие ноги закидывая к голове,
Скачет красногривый жеребёнок?
Милый, милый смешной дуралей,
Ну куда он, куда он гонится?
Неужель он не знает, что живых коней
Победила стальная конница?..


Неужель он не знает, что в полях бессиянных
Той поры не вернёт его бег,
Когда пару степных россиянок
Отдавал за коня печенег?
По-иному судьба на торгах перекрасила
Наш разбуженный скрежетом плёс,
И за тысячи пудов конской кожи и мяса
Покупают теперь паровоз…

Над вокзалом – ранних звёзд мерцанье.
В сердце – чувств невысказанных рой…
Еду, еду в отпуск в Подмосковье!
И в родном селении опять
Скоро, переполненный любовью,
Обниму взволнованную мать.
В каждом доме, с радостью встречая,
Вновь соседи будут за столом
Угощать меня домашним чаем
И большим семейным пирогом…

Николай Рубцов, «Отпускное»

Эксплуатационная длина Московской железной дороги – 9300 км (из них 4311 км электрифицированы). Эта железная дорога обслуживает девять областей, прилегающих к столичной области; за её пределами – Липецкую и Белгородскую области. На территории Московской области протяжённость – 2741 км. Большую нагрузку несут узловые станции Подмосковья: Дмитров, Икша, Поварово, Манихино, Кубинка, Бекасово, Столбовая, Михнево, Жилево, Воскресенск, Куровское, Орехово-Зуево, Александров.


Поезд мчался с грохотом и воем,
Поезд мчался с лязганьем и свистом,
И ему навстречу жёлтым роем

Понеслись огни в просторе мглистом.
Поезд мчался с полным напряженьем
Мощных сил, уму непостижимых,
Перед самым, может быть, крушеньем
Посреди миров несокрушимых.
Поезд мчался с прежним напряженьем
Где-то в самых дебрях мирозданья,
Перед самым, может быть, крушеньем,
Посреди явлений без названья…
Вот он, глазом огненным сверкая,
Вылетает… Дай дорогу, пеший!
На разъезде где-то, у сарая,
Подхватил меня, понёс, как леший!
Вместе с ним и я в просторе мглистом
Уж не смею мыслить о покое, –
Мчусь куда-то с лязганьем и свистом,
Мчусь куда-то с грохотом и воем,
Мчусь куда-то с полным напряженьем
Я, как есть, загадка мирозданья.
Перед самым, может быть, крушеньем
Я кричу кому-то: «До свиданья!..»
Но довольно! Быстрое движенье
Все смелее в мире год от году,
И какое может быть крушенье,
Если столько в поезде народу?

Заглавная страница

Введение

Энциклопедия

Статьи

Краеведам

Педагогам

Автор

Сокращения